Готові до змін на краще?
Знайти психолога
Коротко про головне
Классический ответ Леонтьева такой: деятельность животного не выходит за пределы биологических потребностей, поэтому животное не отделяет предмет от своего отношения к нему. Современные данные эту картину уточняют: совместное действие у животных есть, а специфически человеческим выглядит другое: то, как мы делим добытое вместе, и способность наблюдать собственное отношение к миру. Вопрос «чем человеческая психика отличается от психики животных» кажется простым только до попытки ответить конкретно. Интуитивно граница очевидна: у нас есть язык, культура, планирование, самосознание. Но стоит начать перечислять признаки по одному, и каждый из них в том или ином виде обнаруживается у кого-то из животных.
Поэтому полезно разделить две вещи: как на этот вопрос отвечала классическая психология и что говорят исследования последних десятилетий. Ответы заметно разные, и сама эта разница поучительна.
Как эту тему описывал Леонтьев
ⓘ
Леонтьев выводил форму психики из строения деятельности: сложнее жизнь, сложнее отражение.
В советской традиции деятельностного подхода канонический разбор принадлежит Алексею Леонтьеву. Его логика была такой: психика не «добавка» к организму и не побочное явление, а функция, которая возникает потому, что без нее животное не смогло бы ориентироваться в среде. Значит, форма психического отражения определяется устройством деятельности животного, а не наоборот.
Из этого он выстроил последовательность стадий.
- Элементарная сенсорная психика это способность отражать отдельные свойства среды: организм реагирует на свет, влажность, химический сигнал.
- Перцептивная психика появляется тогда, когда животное отражает не отдельные свойства, а целостные вещи.
- Стадия интеллекта добавляет способность отражать соотношения между вещами, то есть ситуации, а не только отдельные предметы.
Ключевая идея здесь не в самих стадиях, а в механизме: усложнение условий жизни меняет строение деятельности, изменение строения деятельности требует других органов и функций, а новые функции дают новую форму отражения. Схема элегантная, и как история вопроса она до сих пор стоит того, чтобы ее знать.
Главная мысль: животное не «относится» к миру
ⓘ
По Леонтьеву предмет существует для животного лишь настолько, насколько связан с его потребностью.
Самое сильное утверждение Леонтьева касалось не стадий, а границы. Он писал, что деятельность животного всегда остается в пределах его инстинктивно-биологических отношений с природой. Проще говоря: предмет существует для животного лишь настолько, насколько связан с удовлетворением какой-то потребности.
Пример, который он приводил, действительно наглядный. Рак-отшельник обращается с актинией по-разному в зависимости от собственного состояния: носит ее на раковине, прячется под ней, если раковину потерял, или съедает, если голоден. Одна и та же актиния трижды меняет свой «смысл», и каждый раз этот смысл биологический.
Отсюда Леонтьев делал вывод, что у животного нет разделения на объект и собственное отношение к объекту. Человек может одновременно видеть вещь как таковую и замечать, как он к этой вещи относится. Животное, по Леонтьеву, не «относится» ни к чему.
Что из этой картины не подтвердилось
ⓘ
Шимпанзе зовут партнера именно тогда, когда задача требует сотрудничества, и выбирают лучшего по прошлому опыту.
Вторая часть его построения была жестче: у животных нет общества, нет настоящего разделения труда, и совместного действия в человеческом смысле тоже нет. В доказательство приводился классический опыт, в котором несколько обезьян должны сложить ящики один на другой, чтобы достать банан, и каждая действует сама по себе, вплоть до драк за ящики.
Именно здесь сравнительная психология за следующие полвека дала другую картину. В исследовании Melis, Hare и Tomasello, опубликованном в Science в 2006 году, шимпанзе сталкивались с задачами, которые либо можно было решить самому, либо только вместе с партнером. Животные впускали партнера в помещение только тогда, когда задача действительно требовала сотрудничества. Во второй части исследования они выбирали не любого партнера, а того, с кем предыдущий день сотрудничество прошло удачнее.
Значит, шимпанзе не просто случайно оказываются рядом. Они распознают ситуацию, в которой нужен другой, и учитывают опыт взаимодействия с конкретной особью. Утверждение о полном отсутствии совместного действия так сформулировать уже нельзя.
Но и антропоморфизм здесь не помогает
ⓘ
Граница есть, но проходит не по способности координироваться, а по тому, как мы делим добытое вместе.
Из этого не следует, что никакой границы нет. Обзор Melis 2013 года в Annals of the New York Academy of Sciences формулирует точнее: механизмы координации мы с шимпанзе во многом разделяем, а расхождение начинается дальше. Шимпанзе плохо умеют делить то, что добыли вместе. Они не делятся иначе после совместной работы, чем после индивидуальной, и из-за этого партнер постепенно теряет мотивацию сотрудничать.
Психологи, работающие с этой темой
Хотите обсудить это с психологом?
Подборка специалистов, имеющих опыт работы именно с вашей темой.
То есть специфически человеческим выглядит не сама способность координироваться, а терпимость друг к другу вокруг ресурса и механизмы деления добытого. Граница есть, но проходит не там, где ее провел Леонтьев, и похожа скорее на градиент, чем на стену.
Это общее правило для таких тем. Обе крайности одинаково ненадежны: и «животные почти как мы», и «между нами пропасть». Осторожнее и точнее звучит так: по многим отдельным функциям мы различаемся количественно, а некоторые конфигурации этих функций действительно уникальны.
Что действительно похоже на человеческую особенность
ⓘ
Человек способен отделить предмет от собственного отношения к нему и наблюдать это отношение со стороны.
Интересно, что самая сильная интуиция Леонтьева при этом выглядит жизнеспособной. Способность отделить предмет от собственного отношения к предмету это то, что до сих пор не удалось убедительно показать ни у одного другого существа.
Человек может сказать себе: я боюсь этого человека, и я замечаю, что боюсь. Я считаю, что со мной что-то не так, и я замечаю, что это моя мысль, а не факт. У животного, по имеющимся данным, этого второго этажа нет.
Психологи называют эту способность по-разному: рефлексия, метапознание, в клиническом контексте ментализация. Названия разные, суть общая: свое психическое состояние можно сделать объектом наблюдения, а не только находиться в нем.
Почему это не абстрактный вопрос
ⓘ
Психотерапия держится именно на этой способности: увидеть свое состояние как процесс, а не только быть в нем.
Вся психотерапия фактически строится на этом втором этаже. Работа начинается не с того, что человек перестает чувствовать страх или стыд, а с того, что он начинает замечать их как отдельные процессы, у которых есть начало, повод и логика.
Именно поэтому в терапии столько внимания уделяют разнице между «я думаю» и «так есть». Например, когда мысли крутятся по кругу и никуда не ведут, это не анализ ситуации, а отдельный психический процесс со своими механизмами, и работают с ним иначе, чем с самой ситуацией: об этом мы писали в тексте про навязчивые мысли.
Похожая логика и в работе с телом. Ощущение отстраненности от себя и от происходящего это тоже процесс, который можно заметить и назвать, и уже поэтому с ним можно что-то делать: подробнее в материале о том, как вернуть связь с телом.
То же касается и действия. Иногда изменение начинается не с понимания, а с очень маленького конкретного шага, и уже после него приходит желание. Это основа поведенческой активации, и это, кстати, хорошо иллюстрирует леонтьевскую идею о том, что строение деятельности меняет то, как мы видим реальность. А если речь о тяжелом опыте, с ним работают конкретными доказательными методами.
Короткий итог
Классическая схема Леонтьева о стадиях психики и о зависимости формы отражения от строения деятельности остается полезной рамкой для понимания того, как вообще можно ставить этот вопрос.
Ее категоричные выводы о полном отсутствии сотрудничества и совместного действия у животных современные данные не подтверждают. Граница существует, но проходит тоньше: человеческое скорее в том, как мы делимся результатом общей работы, и в том, что мы способны наблюдать собственное отношение к миру, а не только находиться в нем.
И последняя способность интересна не только теоретически. Именно на ней держится возможность что-то в себе менять.
FAQ
По имеющимся данным самый надежный ответ такой: способность отделить предмет от собственного отношения к нему. Человек может бояться и одновременно замечать, что боится. Это называют рефлексией или метапознанием, и именно на ней держится психотерапия.
Элементарная сенсорная психика (отражение отдельных свойств), перцептивная психика (отражение целостных вещей) и стадия интеллекта (отражение соотношений между вещами). Это историческая рамка, а не действующая классификация.
Не подтвердилось. В исследовании Melis, Hare и Tomasello (Science, 2006) шимпанзе впускали партнера именно тогда, когда задача требовала сотрудничества, и выбирали того, с кем раньше получилось лучше.
На уровне координации разница невелика. По обзору Melis 2013 расхождение начинается дальше: шимпанзе не делятся добытым иначе после совместной работы, и партнер теряет мотивацию.
Не в том смысле, в котором язык есть у людей. Сигналы животных реально влияют на других, но человеческое высказывание передает содержание, которое можно обсуждать отдельно от ситуации. Это разные вещи, хотя снаружи и похожие.
Неосторожно в обе стороны. Утверждения «животные почти как мы» и «между нами пропасть» одинаково плохо выдерживают проверку. По многим функциям разница количественная, а уникальны скорее конфигурации этих функций.
Это способность сделать свое психическое состояние объектом наблюдения, а не только находиться в нем. В клиническом контексте близкое понятие называют ментализацией.
Напрямую. Терапия начинается не с того, что страх или стыд исчезают, а с того, что их становится видно как отдельные процессы с причинами и логикой. Отсюда разница между «я думаю» и «так есть».
